Музыкальная логика

Важную роль сыграло монолитное единство творчества Глюка с эстетикой его времени, с художественной мыслью, выраженной словом. Многое решил пафос критицизма и дидактики, насыщающий глюковское искусство и обеспечивший ему высокий уровень рационализма, значительно превышающий моцартовский. В литературе о Глюке и Моцарте уже давно выработалась модель взаимного отталкивания, модель художников-антиподов, творческое сознание и творческие задачи которых принадлежали различным эпохам (несмотря на то, что зенит творческой активности композиторов хронологически почти совпадает). И наконец - особенности художественного восприятия XIX и XX столетий, лишенные того уровня рационализма, которым отмечено восприятие XVIII века, жаждущее свободы разума и чувства.


С одной стороны, зрелый классицизм глюковской концепции спектакля опирается на принципы мышления раннего классицизма и барокко. С другой стороны, эмоционально обогащенная природа глюковского музыкального театра регулируется сдерживающей метафизикой композиционных средств. Глюковский реализм страстей, переживаний и чувств, открывающий новую эпоху в истории оперы, базируется на рационализме их воплощения, закрывающем у Глюка отмирающую эпоху холодного музыкального театра opera seria. Эти контрастные взаимодействующие силы, притом что они формируются в целостность и единство глюковского стиля, НЭ определенной степени охлаждаю-, отрезвляющим образом. А поскольку процесс непосредственного восприятия не в состоянии охватить все нюансы музыкального мышления, то слушательская реакция (даже в профессиональной среде) становится отнюдь не результатом вдумчивого аналитического подхода к тексту, а вполне естественной, спонтанной, не- осознанной реакцией на необычность чисто музыкальной логики, да и самого звучания глюковской музыки, которая в сравнении с моцар-товской создает впечатление странной, необычной.

При наличии  столь мощного рядом стоящего моцартовского идеала закономерности, пропорциональности, гармонии, при необычайной силе, непосредственности и обаянии моцартовской музыки, при всей классичности этих критериев прекрасного для сегодняшнего слушателя глюковский идеал внешне (при первом приближении) выглядит чуть ли не эклектикой и даже анахронизмом. Отсюда и естественная реакция: поиск в незнакомом Глюке знакомого Моцарта, редактирование глюковской музыки как наиболее удобное решение проблемы, исправление Глюка под Моцарта.


Век романтизма видел з Глюке прежде всего отсвет своих идеалов. XIX век (с его небывалым по масштабу вниманием к индивидуальному,  к подробностям бытия, к психологическим  глубинам эмоционального мира человека, к природе - источнику духовных сил  личности, к процессу взаимоотношения частного и общего, к кра- сочности и звукописи, к фантастике, к грандиозному и интимному) прежде всего узрел глюковские черты исключительности, с такой  силой отраженные в глубокой психологизации музыкальной драмы, в лейттембровой характеристике, ведущей прямо к лейттембровой  системе Вагнера. С жаром был принят глюковский дух бескомпромиссности, его легендарный образ, его выдающаяся личность. Великий волшебник Глюк Гофмана и гениальный реформатор i сцены Берлиоза - человек необыкновенный, неисчерпаемый в тайне своего творчества и своей романтической личности, в великой правде своего реализма, воспевшего страсть и эмоциональное откровение,  как   никто  другой  до  него.   XIX  век  с  распростертыми объятиями встретил глюковский пафос, не имевший себе равного не только в XVIII столетии, но и ранее. Однако он оставил без внимания глюковский этос, ежечасно подвергая сомнению возможность  столь цельного единства emotio и ratio - единства, воспетого художниками высокого классицизма. Более того. Все, что в самом Глюке вступало в противоречие с этим романтизированным образом реформатора, подвергалось целенаправленной и безапелляционной адаптации.

Теги: